February 5th, 2014

Небольшой драматический театр Льва Эренбурга, "В Мадрид! В Мадрид!"

Накануне решила еще раз пересмотреть один из любимых спектаклей Небольшого драматического "В Мадрид, в Мадрид!" и осознала, что ни разу не оставляла отзыва о нем.
Не стану пересказывать сюжет для тех, кто не видел, тем любопытней будет самим сходить и посмотреть, если это кто-то прочтет. Просто несколько ярких моментов. Когда я говорю о спектаклях НДТ, редко получается быть нейтральной, так что, уж простите, пишу отзыв с пристрастием.
c72T6GvVBwI
Черный юмор может быть таким тонким! Вот, что приходит в голову при просмотре этого спектакля. В некоторых сценах зал хохочет буквально до слез. Но важно почувствовать, когда прицел на наши смешинки разворачивается в противоположную сторону. Так мы не можем сдержать смеха в уморительной сцене про маму и лупу. Как могут оставить равнодушными нелепые мольбы стоящей на коленях матери (актрисы Татьяны Колгановой) к сыну (Артуру Харитоненко), чтобы тот дал ей взглянуть на его лупу - "это лупа тебя рожала?! Это лупа тебя кормила?!" И, чем больше бьется в истерике мать, а глаза сына все больше расширяются от ужаса и незнания, как тут поступить, руки дрожат и "ушку покоя не дают", тем меньше нам уже хочется смеяться. Теперь неясно, выступили ли на глазах по инерции остатки слез от смеха, или это уже реакция совершенно иных затронутых нервов.
Таких моментов не перечесть. За что я люблю спектакли НДТ, так это за мастерскую игру с нашими пограничными состояниями. Вот мы только что над этим смеялись, теперь над этим же и поплачем.
Сколько шуток, например, адресовано героине Татьяны Рябоконь, парализованной Аделе, которой "это кресло очень к лицу". Ее зовут ПОЙТИ на умирающего дедушку посмотреть, на загадку "кто в лесу ножками шуршит?" очаровательная умственно-отсталая девочка Хустина отвечает: Донья Адела. И зал смеется вместе с героями, вроде как всерьез недуг Аделы никто и не воспринимает... Но зато какой мощи сцена ее "полета" на презервативе или страстный танец на инвалидном кресле!
v3XRFBqLcqg
(Вадим Сквирский - Энркие, Евгений Карпов - Гильермо)

По этому спектаклю можно собрать бесценную коллекцию ролей для актерских портретов. Их персонажи становятся почти родными. Я уверена, что каждый зритель ушел со спектакля абсолютно влюбленный в кого-то из них. Лично меня, еще с самого первого просмотра, покорила девочка Хустина. Видно, какая огромная работа проделана актрисой Ольгой Альбановой в наблюдениях за больными людьми. Речь, мимика, пластика - безупречны. Ни единого штампа, которые, увы, часто используются в подобных ролях, чтобы воззвать к нашему состраданию и "прослезить". Ее простота и трогательность - в любопытных деталях. Она подставляет лицо для пощечины, когда Лауре нужно успокоиться и сорвать свой гнев, играет в истинную леди, манерно подставляя ручку для поцелуя брату Энрике, смешно по-детски теребит край платья и шаркает ногами. Какую нежность вызывают признания в любви ее непутевого жениха Гильермо, в этой сцене они похожи на маленьких детей. Невероятно сильная по энергетике коротенькая сцена, где она мечтательно кружится как умеет и говорит, как сильно любит танцевать... "Я красивая девка!" - кричит она. Очень красивая. И потрясающая актриса.
FdBB5XaFhaI
(Ольга Альбанова - Хустина)

Я могла бы еще много написать своих восторженных слов о каждом персонаже. О полюбившейся мне Аделе, так замечательно сыгранной Татьяной Рябоконь. Как эмоциональны ее реплики и как заразителен ее смех! О ее дочери, старой деве, Лауре. Персонажи Хельги Филипповой всегда производят на меня сильнейшее впечатление, и "В Мадрид, в Мадрид!" не стал исключением. На мой взгляд, именно парочке Адела-Лаура принадлежат самые смешные диалоги. Дедушка в исполнении Сергея Уманова - вообще чудная история. Странноватая семейка уже неделю провожает его в последний путь. Весь первый акт, пока он находится за сценой, время от времени издавая страдальческие стоны, приукрашенные сочным матом, воображение рисует почтенного старца, который сейчас соберет всю семью у смертного ложа и даст последние наставления. И вот он появился в забавной вязанной шапочке, бодро отбил степ и в финале провернул такую аферу, что всех оставил в дураках. Персонаж Уманова - гораздо более бодр духом, молод и свеж рассудком, нежели все эти усталые люди, давно мечтающие от него отделаться.
x_0fde1f21
фото Е. Дуболазовой

Трудно писать обо всех по отдельности кратко. Каждый индивидуален и незаменим, а вместе это огромная сила. С этим можно поспорить, но я всегда считала, что спектакли Эренбурга лечат. Это можно назвать публичной хирургией. Игроки на струнках нашей души всегда берут сложнейшие аккорды и высочайшие ноты, что кажется, дальше будет просто невыносимо. Но эта грань всегда на месте. Нигде нет ничего "пере" или "слишком". Всего ровно столько, сколько нужно, чтобы достучаться до нас, встряхнуть. Спасибо за этот смех и целебные слезы.

Инженерный театр АХЕ, спектакль "Выбор"

Я свой ВЫБОР сделала еще прошлым летом, впервые посмотрев спектакль Инженерного театра АХЕ ("Пух и прах" в музее Достоевского). Это мой театр. Есть театры, в которые хожу регулярно, есть те, после которых тепло на душе, после некоторых трудно уснуть, в других - просто любимые актеры - но я при всем этом все равно остаюсь "посланником иного". А спектакли АХЕ - совсем другая история. Там я не просто сторонний зритель. Напротив, я ощущаю себя внутри процесса и наблюдаю, соответственно, изнутри, а не извне.
Какой бы ни был день, погода, настроение, я всегда прихожу на них подготовленная. Но эта подготовка - "от противного", вопреки привычному - не нужна афиша, не требуется изучение литературной или драматургической основы, биографии и сценической жизни спектакля. Это не только необязательно, а, быть может, и не нужно вовсе. К участию в этих играх с воображением нужно просто всегда быть по умолчанию готовой.
Один из этих сеансов коллективного "транса" произошел на новой высокотехничной сцене Александринского театра. Перед началом собравшиеся зрители прогуливаются по широкому холлу, лестницам и коридорам, с любопытством изучая новое помещение, больше напоминающее современный торговый центр, нежели храм Мельпомены.
И вот, наконец, зал открыт и все медленно потянулись искать свои места. Еще перед входом начинаешь осторожно, с учащенным сердцебиением, вытягивать шею, пытаясь увидеть как можно скорее, что же происходит на сцене. А там... как будто нас и не ждали. Не обращая никакого внимания на удивленных зрителей (не знающих, искать ли свое место в зале или же замереть, где стоишь и созерцать оттуда), Павел Семченко с серьезным сосредоточенным видом суетливо передвигается по сцене, погруженный в свои неземные демиургические хлопоты. Переставляет вещи с места на место, то и дело достает новые странные предметы буквально из ниоткуда. Кажется, будто в этом помещении всегда идет такая жизнь, а мы беспардонно вторглись в этот потусторонний быт в роли зевак на целый час.
Но вот все устроились поудобней на своих местах и замерли в ожидании. Сказать «действие началось» в данном случае невозможно, так как нам неизвестно, когда именно оно началось. Поэтому скажем, что оно продолжается, но только уже на наших глазах.
Дальше – только вспышки. Если бы можно было делать татуировки прямо на мозге, картинки этого действа нарисовались бы там навечно. Тем не менее, постараюсь соблюсти хронологию (хотя ни о каком течении времени тут речи быть не может), и начну с начал спектакля и одного из красивейших эпизодов. Из люка в центре сцены поднимается платформа на один уровень с общей плоскостью. В пределах квадрата платформы гора сваленных друг на друга виолончелей. Больших и маленьких. Все инструменты очень старые, побитые, некоторые без струн или с отломанным грифом. Есть что-то трогательное в этой куче прекрасного мусора, в этих потрепанных ветеранах искусства. Персонаж Павла Семченко (или же он сам, если вообще можно здесь отделить одного от другого) принимается раскладывать инструменты по кругу. Он бережно берет каждую виолончель и кладет чуть в стороне, так, что становятся видны белые веревочки, тянущиеся от каждого инструмента в центр этой свалки. По мере того, как горка уменьшается, мы с удивлением обнаруживаем, что все это время под виолончелями лежало человеческое тело. Вот видна ладонь, вот затылок, показались ноги. И уже с «появлением» фирменной длинной бороды мы узнаем в недвижимом лежащем человеке другого микромага – Максима Исаева. Семченко тем временем закончил раскладывать виолончели таким образом, что они лежат крУгом, в центре которого – Исаев. К каждой виолончели привязана веревочка, другой конец которой тянется к руке артиста.
Далее действие переходит в стадию трудноописываемого. Обличение в буквы лишит смысла визуальный образ, но шанс хотя бы технично зафиксировать происходящее все же есть. С потолка спускается веревка с карабином, который Исаев пристегивает к кольцу с собранными концами веревок от виолончелей. Невыносимо медленно эта конструкция начинает подниматься вместе с артистом. Его тело будто неживое, в нем нет мышц, костей. Кажется, что некий подъемный кран зацепил лежащий на земле неодушевленный предмет. Все это происходит со скоростью миллиметр в секунду. Отследить движение практически невозможно. Страшно моргнуть. Это как наблюдение за минутной стрелкой часов – боишься пропустить (и всегда пропускаешь) тот момент, когда она переходит на следующее деление циферблата. Да, я прекрасно вижу, что рука сжимает эту веревку и поэтому расслабленное тело поднимается вверх. Но логическая цепочка «рука-веревка-подъем» не выстраивается. Глядя на эту сцену, я ни разу не сомневаюсь, что левитация – пустяковое дело. «Зачем он держится рукой? Неужели поднимется над землей? – Ну да, конечно поднимется. Волшебники ведь могут летать». Этот невыносимый подъем уже доводит наше терпение до высочайшей точки. Больше смотреть невозможно – игра с нашим пограничным состоянием между реальностью и магией уже превратилась в транс, а мы сами стали просто глазами. Даже не существом, а лишь субстанцией, что кроме глаз ничего не имеет. Движение чуть приостанавливается и Исаев оказывается, наконец, в вертикальном положении, все еще сжимая веревку, а лежащие кругом виолончели с тянущимися к руке нитями, образуют вокруг него некий колпак или шалаш.
В этот момент веревку вновь поднимают, и инструменты начинают оживать. Некоторые «встают» неуклюже, другие – вполне изящно, третьи – опрокидываются набок. В этом нежном танце они продолжают тянуться вверх, окружая Мастера. После этого эстетического шока, как в мороке наблюдаешь за внезапной тревогой на лицах артистов, за тем, как они пытаются освободить виолончели, по очереди отвязывая их и пряча в сторону. То ли играет беспокойная музыка, то ли это тревога – внутри нас самих ведет беседу с подсознанием – не разобрать… Смотришь, не отрываясь, по инерции, потому что не смотреть нельзя. Впервые я так хорошо чувствовала зал. Никого из зрителей не видно даже боковым зрением, не слышно – тем более. Но я чувствую всех, и то, что чувствуют они. Мы словно едины, все повязаны каким-то общим сакральным знанием. Только мы, свидетели увиденного, способны потом убедить друг друга, что все это было на самом деле.
Сцена в пятнадцать минут была бесконечной. И бесконечно прекрасной. А все люди, на сцене и в зале, были близкими, а может они были мной. На такое жонглирование нашими «я» способно только высокое искусство. Далее следует еще часовое продолжение этого полета внутрь, но едва ли стоит уменьшать масштаб этого зрелища до размера печатной строки и ограничивать энным количеством букв. «Выбор» вывернул зал наизнанку. После окончания, молчаливые, абсолютно голые зрители с растерянными глазами покидали зал. Тихо, робко, словно извиняясь за то, что мы на час нарушили покой этого волшебного мира и пришли поглазеть. А ночью наступила зима.
KHChBS2NQzs

Закладка

Не плачьте, о мыльные лесовички, не стоит! А сколько стоит? Да бесплатно, пока кожа со лба в снег не нырнет. Танцуем метко, ресницами и селезенкой. Завтра поздно уже будет мелочью кидаться в черные дыры. Завтра уже были все возможные болевые точки и маловероятные блестящие аферы. А вчера будут только кулачки, сжимающие варварские тени, да ледяное столпотворение на разделительных полосах города. Сейчас же сено еще пахнет усталостью, а значит не за плечами новые танцы и вывернутые наизнанку челки. Танцуйте, жены лесовичков! Как проклятущие церковные мухи, танцуйте! Выплюньте в тело глазные кометы. А если вдруг привидятся нагие дети пластилиновых идолов, зевайте им по самые ногти, выдыхайте песок в их ватные спины. И не ликуйте, найдя ненароком чудотворца, кому пляски ваши будут важны.

zjbA0Zb4xRU

Степная морь

Кухарка украшала ёлку симметричными глюками. Благодрано доставала по одному из за шиворота и вешала в алфавитном порядке. Когда буквы закончились, она принялась считать иголки, втянув вовнутрь свой каллиграфический восьмой палец. Нерадивый передник из пряностей и металлической стружки развевался на ее впалом животе.
Через заднюю дверь внутрь вошла ее тень. Колени кухарки радостно перемигнулись. Тень красочно нырнула под плинтус и утонула под своей губой. Оставив ёлку в неведении, кухарка вышла из тела во двор и сладко закурила мох.
Глядя в пустынные солнца, она думала о недавней плюшевой революции. "Надо будет написать о ней пару нот... Каким тенором теперь она запоет в мыльных умах бедных маленьких поварят? Что будет с рукоглазыми детишками слесарей-гинекологов? А уж грозные огуречные великаны точно уж больше никогда не смогут плеваться плесенью и распевать свои нелюбимые игрушечные песни..."
Брови кухарки поползли вниз по позвоночнику, рот скривился в синусоиду. Хоть бы еще не беспокоил этот проклятый больной зуб милости под лопаткой! Смачно сплюнув клейкие костыли в вертикальный овраг, кухарка вошла обратно в тело и проверила ёлку. Глюки сильно изменились в разные стороны. По очереди переливаясь оттенками прозрачного, они двигались в наказание по весовой стрелке. Сузив глаза до самого затылка, кухарка села обедать. Разрубила тарелку на три части, сначала проглотила первое (но не единственное), понюхала второе, поцеловала компот.
Поставив тень караулить глюки, она медленно поплыла к пискляво зовущим её глинянным червячкам. Обняла одного из них мизинцем, другого укрыла между ягодиц, положила голову под шкаф и уснула, приговаривая: "Спите, дорогие мои, спите... вот скоро будет напасть новая, править начнут почки кленовые, кора одуванчиков рекой польется.. все будем счастливы, шерсть будем пить до упаду и венки из тумана плести. а вы, спите пока, спите...

"urORE1p8efQ